Не найдя слов, он изобразил, будто метет пол. Я поняла и засмеялась:

– Убирает дом!

– Да! Да! У-би-рай-ит.

– Очень приятно, Роза, – с улыбкой обратилась я к женщине, хоть та, конечно, не понимала русского и напряженно следила за нашим коротким диалогом с Антонио на незнакомом для нее языке. Но я надеялась, что моя улыбка покажет этой женщине с насупленным лицом мое расположение к ней.

Роза, проигнорировав улыбку, повернулась к Анитонио и что-то эмоционально застрекотала ему. Голос у нее оказался низкий, хриплый и шел в диссонанс с певучим, обворожительно-мягким голосом мужа, речь которого лилась мелодичной песней, тогда как речь женщины вызывала у меня ассоциации с треском сухих сучьев.

Антонио, видимо, дал Розе некоторые инструкции, и та, еще раз недовольно взглянув на меня, удалилась. Я ожидала, что после ухода домработницы муж поведет меня и дальше показывать дом, но Антонио повернулся ко мне и сказал:

– А комер!

Есть мне хотелось, я немного расстроилась из-за того, что приходится прерывать осмотр дома. Оставался еще этаж, я указала пальцем на потолок и спросила, тайно надеясь, что Антонио покажет мне сейчас и третий этаж:

– А там что?

– Ни-че-го, – по-русски и по слогам ответил он, как показалось мне, недовольно. Показалось, потому что на его лице тут же появилась невинная улыбка:

– Ремонт. Но. Не работать…

И он, чтобы его слова стали мне более понятны, изобразил жестом, будто запирает дверь. Об этом он тоже писал мне – что дом почти готов, но последний этаж все еще нуждается в реконструкции. Я бросила полный сожаления взгляд на лестницу, ведущую на третий этаж, и, чуть замешкавшись на площадке, стала спускаться в столовую вслед за мужем.

…Если бы в этот день, первый в этой стране, мне удалось хотя бы на мгновение заглянуть в будущее, я бы, наверное, не мешкая, собрала вещи и под любым предлогом вернулась на родину. Но даром предвидения, к сожалению, не наделена.